Наш Урал

Как заказать книгу?

Тел. (343) 278-27-96

«52 уральца рассказывают о Великой Отечественной»
Галина Афанасьевна Климова

   Среди челябинских женщин-фронтовиков она последняя, кто еще жив. Войну прошла с первого до последнего дня. Служила на передовой, была радисткой в артиллерийском полку и военной разведке. Награждена медалью «За боевые заслуги» и орденом Отечественной войны II степени. 7 января 2015 года Галине Афанасьевне исполнилось 94 года. Несмотря на преклонный возраст, она сохранила бодрость, здравый ум и отличную память. Вот ее воспоминания. Галина Афанасьевна Климова

   «До войны я работала на оборонном заводе №78 (ныне завод «Станкомаш»). Мы и жили неподалеку. Пошла туда сразу после школы. Была контролером на военной технике. Принимала на склад готовые торпеды, ставила на них отметку «ОТК». А снаряд этот, чтобы вы знали, длиной четыре с половиной метра, вес 75 килограммов. Мне надо было залезть внутрь этой торпеды и с лампочкой все осмотреть, чтобы ни сколов, ни трещин не было. Если трещинка, то при зарядке орудия может произойти взрыв.

   В начале 1941-го разговоры про войну, конечно, были. Заместитель мастера все говорил: «Девчата, глянь, эти еще и лезут на нас. А мы, русские, не поддадимся!» Ну, поговорим так, да и разойдемся по рабочим местам.

   22 июня я в ночную смену работала. И кричат: «Климова, к начальнику цеха!» И Веру, мою напарницу, тоже позвали. Начальник говорит: «Девоньки, вас срочно в райвоенкомат вызывают». На машину нас посадили, отвезли. А в военкомате команда: чтобы мы взяли дома продуктов на одни сутки и срочно ехали на вокзал. Нас с Верой отправляют в Куйбышев, учиться на радисток.

   Домой прибегаю, мамы нет. Ну, взяла кое-что с собой на перекус. Соседа прошу: «Передайте моим, что меня забрали на войну». На вокзале, уже в купе слышу - мужчины в коридоре разговаривают: «Вон какая-то женщина бежит, плачет». Я в окошко – а это мама! Бежит, в вагоны заглядывает. Столб перед собой не увидела, как стукнулась. И тут поезд тронулся. Я в окошко высунулась, кричу: «Мама, не волнуйся!» Так толком и не успели проститься.

   Приехали в Куйбышев, прошли медкомиссию и сразу на занятия. День и ночь с рацией. Ремень на плечо, и айда наматывать километры – пятнадцать туда, пятнадцать обратно. Это марш-бросок. Потом стали с самолета сбрасывать с парашютом. Три месяца подготовка шла. В октябре 1941 года за нами, радистами, приехали «покупатели» из трех полков. Я азбуку Морзе на пятерку знала, так меня первую взяли, в штаб артиллерийского полка.

   Первого фашиста я увидела, когда только на фронт приехали. Выходим из машины, а наши ведут пленных немцев. Мы стояли как обалделые. Глаза вылупили, трясемся, как курята. Потом уже стольких их перевидала... Галина Афанасьевна Климова

Галина Климова (вторая справа) с боевыми друзьями. 1942 год

   Меня с разведгруппой в тыл врага забрасывали. На самолете увезут, мы с парашютом прыгнем где-нибудь в лесу - место заранее определяли. И мужчины идут искать немецкие орудия, танки, выясняют маршруты немецких частей. А я на точке сижу, жду. Кто-нибудь один из разведгруппы возвращается, дает мне координаты, и я по рации передаю их в штаб армии. Там на карте отмечают и дают приказ бомбить то место.

   Немцы нас выслеживали. Засекли самолет – и сразу высылают целый взвод с собаками. Бывало, мы по полдня в болоте прятались. Самое это было для нас спасение. За кочку держишься, травой голову закрываешь и дышишь в воду. Собаки тогда не чуют. Потом выйдешь из этой грязи и еще дней пять по лесам. К немцам в тыл нас человек пятнадцать отправят, а обратно только восемь-десять возвращаются. Кого захватили, кто на мине подорвался.

   Вернемся к своим: «Родненькие, дайте помыться!» Для нас баню сделают: бочки водой нальют, под ними костерок разложат. А сверху шатер из плащ-палаток. Верите, вот как снимешь с себя одежду, а кожа как рыбья чешуя. Чешешь, а она как перхоть сыпется. Было как-то, я три месяца не мылась, только тряпкой мокрой протиралась.

   Самое страшное - это ребятам глаза закрывать. Вот идет пехота в бой. Огонь, дым, крик, рев, стон вокруг. А потом все вперемешку, кто без рук, кто без ног, кишки по земле. Я на бугорке сижу, связь со штабом держу по рации, чтобы огонь корректировать. Затишье наступит - подползу к солдатику, а он: «Родная, пожалей, хоть поцелуй перед смертью». Убитых в общую могилу клали, в шинельку вместо гроба заворачивали. Я шапку на лицо им всегда клала. Страшно было смотреть, как земля-то им прямо в глаза сыплется... Мальчики мои родные, царство вам небесное! Скольких я вас схоронила. А сама выжила. Берегли они меня, радистку. Сами под пули шли, а меня берегли. Галина Афанасьевна Климова

Артиллерийский взвод на фоне 152-миллиметровой пушки.
Радистка Климова корректировала стрельбу этого орудия. 1942 год

   Перед боем солдатам по 250 граммов чистого спирта давали. Мне как радистке –граммов 300. На ключе работать - это ведь не шутка. Радиограмма по 150-200 слов, и надо каждую букву ударить. Как только руки немеют, или мерзнуть начинают, я их спиртом натираю, и дальше работаю. А в обычное время каждые два дня выдавали всем граммов по 150 спирта. Мужики свою пайку проглотят и даже не заметят. У меня просят: «Климова, ну, дай хоть губы помазать». Я им отолью. А сама за всю войну ни разу капли спирта в рот не взяла.

   Чем питались? Мы, разведчики, когда уходили на задание, получали сухой паек дней на пять и неприкосновенный запас - кусочек хлебушка, ломоть колбаски или мяса. Это на черный день, если попадем в окружение. А в обычное время старшина Маматов в полевой кухне нам каши и щи варил. Пшенная каша – самая любимая. Если суп – то каждому солдату полтора черпака и кусочек мяса с пол-ладони. А когда на переднем крае, во время боя, то бывало по двое-трое суток не ели. Обычно во время боя нам перловый суп подвозили. Иногда подвезут, а иногда нет. Попала кухня под обстрел, разбомбило ее, и мы опять голодные.

   Шоколад был роскошью. В пайке его редко-редко выдавали, и только женщинам. Солдатам не положено. Вот идем мы в поход, я плитку разломаю и в карман. Проголодаюсь, достану кусочек и в рот. Чтобы есть, кусать – нет, что ты. Только пососать.

   Наши солдаты, командиры никогда не старались унижать пленных. Кто-нибудь сорвется, начнет пленного бить, его сразу одергивают. Много раз было, когда немцы сами сдавались. Входим в какое-нибудь село, мирные жители прибегут: «У нас немцы в погребе. Просят не стрелять, хотят в плен сдаться». Помню, два офицера так сдались и очень важные сведения дали штабу. Один из них все говорил: «Зачем эта война? Вот пусть бы ваш Сталин и наш Гитлер взяли сабли и дрались! Зачем люди невинные погибают?»

   В бога на фронте верили все. Были, конечно, такие, кто свой партбилет везде любил совать: «Я партийный!» Но у каждого убитого в кармане находили молитву за спасение души. И крестики носили. Когда в церкви брали, когда у мирных жителей. Иногда из консервных банок резали. У меня тоже крестик был деревянный, самодельный. А потом золотой заимела. Мне его пленный немец подарил. Взяли языка - офицера немецкого. Он по-русски говорил хорошо. Его в штабе допрашивали: «Откуда заешь русский язык? В какой школе готовили?» А он отвечает, что до революции его родители жили в Петербурге, а когда вся заваруха началась, уехали в Германию. Потом попросил полковника: «Меня все равно расстреляют. Позвольте мне вон той девушке подарить одну вещь?» Снял с груди золотую цепочку с крестиком и мне подает. «Запомните, - говорит, - меня, пожалуйста». И вы знаете, до сих пор его помню. И крестик тот сохранила. Галина Афанасьевна Климова

Галина Климова и боевой товарищ. 1941 год

   На войне всякое было. Помню случай. Немцы прощупывали наш передний край, пошли в наступление. Мы отступили метров на триста-четыреста, а потом снова заняли свои позиции. Заходим в землянку, где только что немцы были, и видим парня из нашей группы, Мишу. То ли его захватили, то ли сам сдался. Сидит раздетый. Ну, сразу тройка, суд и расстрел. Я жесткая была в отношении слез, а тут сами потекли. Мы же его знаем, любили его... Поставили Мишу на бугорок и шесть человек с автоматами против него. Майор кричит: «Огонь». А у ребят руки дрогнули. Кто куда стрельнули - кто ниже, кто в сторону. Потом, правда, один пустил по нему очередь. Ну, патриот, наверное, был. Мы осуждали его между собой. Пуля Мише в голову попала. Он как закричит, на колени упал, кровь хлещет... А майор снова командует, чтобы дострелили его. Наши говорят: «Товарищ майор, два раза не расстреливают». Ну, он отступился. Велел Мишу увезти. Сказали – в психушку. Он после расстрела-то умом тронулся. А куда на самом деле увезли – кто его знает. На фронте много не разговаривают.

   Ко мне в армии хорошо относились, оберегали. У командира полка своя дочка в армии была, на другом фронте. Так он за мной по-отцовски приглядывал. И вот пришел к нам новый командир батальона. На внешность интересный, смазливый. И репутация - бабник. Узнал, что есть такая Климова, молоденькая девчонка, решил воспользоваться. Вот ребята прибегают, говорят: «Климова, тебя товарищ подполковник вызывает». А у нас во взводе был один дядечка лет пятидесяти. Он мне говорит: «Галя, не бойся. Я тебе даю четырех парней. Как зайдешь, старайся стоять у окна. Ребята под окошком тебя подстрахуют». Ну, ладно. Захожу я к этому комбату. Докладываю: так и так, по вашему приказанию прибыла. А у него на столе чайник, картошка в мундирах, капуста, бутылка самогона. Он руку мне на плечо кладет: «Садись, Климова, поешь!» Я отвечаю: «Не кушать сюда пришла, а по вашему вызову. Мне государство паек дает трижды в день». И руку с плеча скинула. Он стакан налил: «Давай, сержант, выпьем». А я опять: «В армии нахожусь не для питья, а защищать Родину!» Он сам выпил, говорит: «Климова, что ты ломаешься? Тебя ведь наверняка все валяли!» Подошел, руками меня обхватил. А я вывернулась, через стол, на подоконник и как дам ногой в раму. Прыгнула со второго этажа, а ребята внизу меня на руки поймали. До командира полка это, конечно, дошло. Приказал мне написать докладную. Больше мы этого подполковника не видели. Месяца через два узнала: дали ему штрафную роту на два года. И уже не в звании офицера, а рядовым солдатом.

   На войне без шутки нельзя. Над всеми подшучивали, и надо мной тоже. Я росточком маленькая и нога 35-го размера. Впервые дни как на фронт привезли, мне обмундирование выдали: сапоги 41-го размера и шинель до пят. Шинельку мне ребята ножницами обрезали, а с сапогами помучилась. Иду, а все вокруг хохочут: «Климова! Сапоги на месте! Кругом!» У меня радиостанция «РБ-6» – ящик полметра на полметра. Несу ее, а ребята опять смеются: «Галь, ты где? Хоть носопырку покажи! А то тебя из-за рации не видно!» Старшина Садыков у нас на кухне работал. Здоровый такой мужик, метра два ростом, плечи в метр. Ботинки 70-й размер. Ребята ему: «Садыкин, отдай Галке один ботинок! Она с горки в нем кататься будет!» Так и смеялись над нами. Если покажешь, что тебе обидно, еще дня три будут шутками доканывать. Галина Афанасьевна Климова

   Была ли на войне любовь? У меня лично нет. В разведке закон был: если заимела любовника, то до конца. Пока его не убьют, или тебя. Это сами мужчины наши установили. А вильнула хвостом - значит должна всех обслуживать. А это знаете, что такое? Так что я никого к себе не допускала. А вот с подругой моей Катей беда вышла. Она на фронте познакомилась с майором-артиллеристом. Сильно влюбилась. Ну и бегала к нему. А через полтора месяца нам в полк дали пополнение – двух молоденьких девчонок-телефонисток. И этот майор стал ухаживать за новенькой. А Катю, фронтовичку-то, – по шапке. Она увидела, как тот с другой целуется, и пустила по ним очередь. А потом зажала автомат ногами и себе в грудь выстрелила. Вот такая на фронте любовь. Смертельная...

   В нашем полку о Победе я узнала первая. Вечером 8 мая получила радиограмму из штаба корпуса: «Климова, передай всем – кончилась война! Победа за нами, как мы мечтали». Я когда расшифровала, у меня руки затряслись. Выбежала из штаба, кричу: «Ребята, я сейчас получила радиограмму, что война кончилась!» Что тут началось! У мужчин слезы градом: «Боженька, благодарим тебя, что мы остались живы!» Землю целуем, друг друга обнимаем, плачем, смеемся. Это не передать словами. Гражданские тоже сразу вышли из подвалов и все к нам. Несут – кто лепешку, кто хлебушка, у кого огурчик, помидорчик, у кого яичко. В школе столы накрыли. Старшина нам суп, кашу, чай сварил. Всем по 100 граммов спирта налили. Я свою пайку ребятам отдала. И вот меня то один, то другой в щечку чмокнет, на руках закружит: «Галя, мы живые остались!» Галина Афанасьевна Климова

   Домой с фронта я вернулась только в 1947 году. Нас, разведчиков, в мае 1945 года отправили в Чехословакию, мы там со своим корпусом стояли. Вылавливали в Карпатах предателей. И потом еще воевали на разных территориях - где прорыв, туда нас и кидали. На японскую войну не попала, нет. Штаб не отпустил.

   Когда пришли мои документы на демобилизацию, начальник штаба вызвал меня, привел в склад, говорит: «Бери продуктов столько надо!» И двух солдат мне дал, приказал им до дома меня сопровождать.

   Приехали в Челябинск на вокзал. Они парни-сибиряки, говорят: «Климова, всю дорогу нам башку компостировала какой красивый Челябинск. Ты гляди, грязь-то у вас какая!» Но приказ в точности выполнили - доставили меня до самого дома, и чемоданы мои несли. А я же стриженая под мальчика, думаю, наверное, мама не узнает. Она двери открыла, как меня увидела, так руками обхватила и давай плакать. Щупает меня всю, по лицу гладит: «Жива! Здорова!» Папка бедный на колени упал, обнял меня за ноги: «Доченька, ты вернулась! Я знал, что ты вернешься!»

   Я после фронта не могла спать на кровати. Засыпала только на полу. И на любой звук реагировала. Мама готовит что-нибудь на кухне, чуть звякнет ложкой, я тут же соскочу. Один раз отец с ночной смены пришел, на табуретку брюки положил, пряжка чуть звякнула. Я подскочила, как шабаркнула его. Он испугался: «Ты что, спятила?» А я же не нарочно, это уже привычка. Потом все говорил: «Дочка, я и не думал, что у тебя такая силища». После этого, когда я спать ложилась, он надо мной стол ставил. И если я среди ночи вскакивала, то головой о столешницу ударялась. Стукнусь, упаду и снова сплю. Четыре месяца так изо дня в день. Такое снотворное у меня было. Галина Афанасьевна Климова

   Если я слышу, что кто говорит про нашу родину плохо, всегда одергиваю: «А что ты-то сделал для родины, чтобы ее критиковать?» Родину я люблю беспредельно. Мы ее оберегали, мы за нее тысячи жизней положили. Какая бы она не была, но это наша, русская земля».

   Ссылки по теме:

   Статьи рубрики «52 уральца рассказывают о Великой Отечественной»

Мы в соцсетях!